Федя задумчиво оглядел щупленькую фигурку китаянки, хотел что-то ей сказать, но потом просто скинул в воду. Мучительные звуки прекратились.

— Ты, Федя, мне друг… — задумчиво сказал Хамид, наблюдая барахтанье китаянки в воде, — но очень некультурный. Ты только что испортил редкий музыкальный инструмент. Позови Илию, — сказал он китаянке, поднимая ее вверх, легко уместив аккуратную попку на ладони.

Пришел мальчик в набедренной повязке, с блестящим медальоном на худой шее и с огромной книгой. Поклонился, улыбнувшись.

— Хамид! — протестующе замахал руками Федя. — Может, я просто напьюсь как следует, только этого не хватало, что еще за книга?!

— «Преступление и наказание», — сказал Хамид и захохотал, видя лицо Феди. — Шучу! Шучу! Какая тебе разница, что за слова у песни соловья, а? Расслабься, Федя, это получше наркотика.

Федя сел в огромное кресло, качая головой.

— Хатыанку-ум алла-а-а! — пропел вдруг очень красивым голосом мальчик и раскрыл книгу. Он посмотрел на Федю большими черными глазами, потом прикрыл их длинными ресницами, глядя в книгу.

Рука его, изящная, с подвижными красивыми пальцами, захватила медальон за цепочку и покачивала туда-сюда. Федя хотел отвести взгляд от медальона, чтобы получше рассмотреть обладателя такого чудесного голоса, но не смог отвести взгляда от блестящего золотого круга.

Мальчик осторожно сел, сложив ноги, перед Федей и убедился, что Федя не отвел глаз от медальона. Он стал читать тише, его голос трудно было назвать как-то определенно, да он и не читал, а пел, покачивая кружочком, пока глаза Феди не стали отсутствующими, а сам он не обмяк в кресле, почти не дыша.

Мальчик встал, поклонился Хамиду и ушел.

А Федя вскочил из кресла и выбежал на большой, заросший одуванчиками луг. Он погнался за женщиной, трава была невысокой, Федя хорошо рассмотрел мелькавшие голые ноги, розовые пятки и крошечные пальцы, когда ступня почти приближалась к мокрому от росы подолу юбки.